Я иду головою свесив к переулку в знакомый кабак

Сергей Есенин - Да! Теперь решено

«Я иду долиной. .. Оглохший кот Внимает той беседе, С лежанки свесив Важную главу. Я иду, головою свесясь, Переулком в знакомый кабак. Земфира – Ромашки [А я девушка с плеером с веером вечером не ходи. Я иду, головою свесясь, Переулком в знакомый кабак; Шум и гам в этом логове жутком, Но всю ночь . Сижу, свесив ноги с подоконника 4 этажа, весна. Я иду, головою свесясь, Переулком в знакомый кабак. Шум и гам в этом логове жутком, Но всю ночь напролёт, до зари, Я читаю стихи проституткам И с.

Когда светит чёрт знает как! Я иду, головою свесясь, Переулком в знакомый кабак; Шум и гам в этом логове жутком, Но всю ночь напролёт до зари, Я читаю стихи проституткам И с бандюгами жарю спирт. А я девочка с плеером, С веером вечером не ходи. Да ты не такой как все, и не любишь дискотеки. Я не буду тебя спасать, Догонять, вспоминать, целовать А я девочка с плеером,с веером вечером не ходи.

Да ты не такой как все и не любишь дискотеки. Я не буду тебя спасать,догонять,вспоминать,целовать! Без возврата на стихи С. А ты не такой, как всеи не любишь дискотеки.!! Есенина Я читаю стихи проституткам и с бандюгами жарю спирт! Я буду в синем, а ты будешь в красном Литвинова - "Мы Разбиваемся" Я с тобой. Мы разбегаемся по делам, — Земля разбивается пополам.

Сотри меня,смотри в меня, Останься! Прости меня За слабости, за то что я Так странно и отчаянно люблю. Вздох сожаления на губах, Зависли в неправильных городах, Звонки телефонные под луной,Границы условные—я с тобой… Я не буду тебя спасать, Догонять, вспоминать, целовать. Я не буду тебя спасать, догонять, вспоминать, целовать. Как Вы и просили, милейшая моя- любимая Ваша песня Давай я позвоню тебе еще раз помолчим.

Я пытаюсь справиться с обрушившимся небом Долго ломал голову, как привлечь её внимание, после чего решил прибегнуть к банальному романтичному способу. После того, как его прочитала Мари, у нас завязался бурный и нежный роман с печальным концом. Отсюда пошла череда мрачных стихотворений: Расставание переживалось долго и мучительно. Поэзия спасала как. Я нуждался в ней как в воздухе и вновь вернулся к Есенину.

Именно в этот период во мне укрепился образ есенинского гения. На тот момент умел обращаться со звукозаписывающей техникой, знал хитрости обработки звука. Записал тайно, а потом весь вечер гонял по кругу в плеере свой сырой эксперимент. Результатом остался доволен, не смотря на жёсткую самокритику. Но, опять же, постеснялся кому-либо продемонстрировать.

Затем записал ещё одно стихотворение, но забыл удалить из программы звукорежиссёра. К моему удивлению и страху, записи оценили и решили вставить в фильм про деревню, который как раз находился на монтажном столе.

А я принялся за изготовление диска стихотворений Есенина. На работу ушёл примерно месяц, так как трудился по ночам, после выхода новостей. Диск тиражом в 30 экземпляров был подарен в местные школы. Себе оригинал не сохранил. Посвящал всему, что приходило на ум. Больше всего пришлось на воспоминания. Стал замечать, что мои стихи стали приписывать Есенину. В голове не укладывалось, как люди не замечают того, что стихи никак не могут быть написаны Сергеем Александровичем Есениным?

Почему они бездумно лепят штамп? Тогда стал писать ответные стихи, обращённые к этим людям. Просто мой голос, видимо, ассоциативен именно с творчеством Есенина, не.

Ну раз так, то так тому и. На творческих встречах, которые он проводит теперь в Москве и Санкт-Петербурге, наряду со стихами любимого и почитаемого им С. Про волнистую рожь при луне По кудрям ты моим догадайся.

Дорогая, шути, улыбайся, Не буди только память во мне Про волнистую рожь при луне. Шаганэ ты моя, Шаганэ! Там, на севере, девушка тоже, На тебя она страшно похожа, Может, думает обо мне… Шаганэ ты моя, Шаганэ. Шираз - город на юге Ирана.

Есенин предполагал поехать. Я в твоих глазах увидел море, Полыхающее голубым огнём. Не ходил в Багдад я с караваном, Не возил я шёлк туда и хну. Наклонись своим красивым станом, На коленях дай мне отдохнуть. Или снова, сколько ни проси я, Для тебя навеки дела нет, Что в далёком имени - Россия - Я известный, признанный поэт.

У меня в душе звенит тальянка, При луне собачий слышу лай. Разве ты не хочешь, персиянка, Увидать далёкий синий край? Я сюда приехал не от скуки - Ты меня, незримая, звала.

И меня твои лебяжьи руки Обвивали, словно два крыла. Я давно ищу в судьбе покоя, И хоть прошлой жизни не кляну, Расскажи мне что-нибудь такое Про твою весёлую страну. Заглуши в душе тоску тальянки, Напои дыханьем свежих чар, Чтобы я о дальней северянке Не вздыхал, не думал, не скучал.

И хотя я не был на Босфоре - Я тебе придумаю о нём. Всё равно - глаза твои, как море, Голубым колышутся огнём. Синими цветами Тегерана Я лечу их нынче в чайхане. Сам чайханщик с круглыми плечами, Чтобы славилась пред русским чайхана, Угощает меня красным чаем Вместо крепкой водки и вина. Угощай, хозяин, да не. Много роз цветёт в твоём саду. Незадаром мне мигнули очи, Приоткинув чёрную чадру. Мы в России девушек весенних На цепи не держим, как собак, Поцелуям учимся без денег, Без кинжальных хитростей и драк.

Ну, а этой за движенья стана, Что лицом похожа на зарю, Подарю я шаль из Хороссана И ковёр ширазский подарю.

Наливай, хозяин, крепче чаю, Я тебе вовеки не солгу. За себя я нынче отвечаю, За тебя ответить не могу. И на дверь ты взглядывай не очень, Всё равно калитка есть в саду… Незадаром мне мигнули очи, Приоткинув чёрную чадру.

До сегодня ещё мне снится Наше поле, луга и лес, Принакрытые сереньким ситцем Этих северных бедных небес. Восхищаться уж я не умею И пропасть не хотел бы в глуши, Но, наверно, навеки имею Нежность грустную русской души.

Полюбил я седых журавлей С их курлыканьем в тощие дали, Потому что в просторах полей Они сытных хлебов не видали. Только видели березь да цветь, Да ракитник кривой и безлистый, Да разбойные слышали свисты, От которых легко умереть. Как бы я и хотел не любить, Всё равно не могу научиться, И под этим дешёвеньким ситцем Ты мила мне, родимая выть. Потому так и днями недавними Уж не юные веют года. Низкий дом с голубыми ставнями, Не забыть мне тебя. И ответил мне меняла кратко: О любви в словах не говорят, О любви вздыхают лишь украдкой, Да глаза, как яхонты, горят.

Поцелуй названья не имеет, Поцелуй не надпись на гробах. Красной розой поцелуи рдеют, Лепестками тая на губах. От любви не требуют поруки, С нею знают радость и беду. Осень Письмо к женщине Вы помните, Вы всё, конечно, помните, Как я стоял, Приблизившись к стене, Взволнованно ходили вы по комнате И что-то резкое В лицо бросали. Нам пора расстаться, Что вас измучила Моя шальная жизнь, Что вам пора за дело приниматься, А мой удел - Катиться дальше.

Меня вы не любили. Не знали вы, что в сонмище людском Я был, как лошадь, загнанная в мыле, Пришпоренная смелым ездоком. Не знали вы, Что я в сплошном дыму, В разворочённом бурей быте С того и мучаюсь, что не пойму - Куда несёт нас рок событий. Лицом к лицу Лица не увидать. Большое видится на расстоянье. Когда кипит морская гладь, Корабль в плачевном состоянье.

Но кто-то вдруг За новой жизнью, новой славой В прямую гущу бурь и вьюг Её направил величаво. Ну кто ж из нас на палубе большой Не падал, не блевал и не ругался? Их мало, с опытной душой, Кто крепким в качке оставался.

Тогда и я Под дикий шум, Но зрело знающий работу, Спустился в корабельный трюм, Чтоб не смотреть людскую рвоту. Тот трюм был - Русским кабаком. И я склонился над стаканом, Чтоб, не страдая ни о ком, Себя сгубить В угаре пьяном. Я мучил вас, У вас была тоска В глазах усталых: Что я пред вами напоказ Себя растрачивал в скандалах.

Но вы не знали, Что в сплошном дыму, В разворочённом бурей быте С того и мучаюсь, Что не пойму, Куда несёт нас рок событий… Теперь года прошли, Я в возрасте ином. И чувствую и мыслю по-иному. И говорю за праздничным вином: Хвала и слава рулевому! Сегодня я В ударе нежных чувств. Я вспомнил вашу грустную усталость. И вот теперь Я сообщить вам мчусь, Каков я был И что со мною сталось! Я избежал паденья с кручи. Теперь в Советской стороне Я самый яростный попутчик. Я стал не тем, Кем был. Не мучил бы я вас, Как это было раньше.

За знамя вольности И светлого труда Готов идти хоть до Ла-Манша. Простите мне… Я знаю: Живите так, Как вас ведёт звезда, Под кущей обновлённой сени. С приветствием, Вас помнящий всегда Знакомый ваш Сергей Есенин. Но ныне, в век наш величавый, Я вновь ей вздёрнул удила. Вино янтарное в глаза струит луна, В глаза глубокие, как голубые роги. Я ныне вспомнил. Приятный вечер вам, хороший, добрый час! Товарищи по чувствам, по перу, Словесных рек кипение и шорох, Я вас люблю, как шумную Куру, Люблю в пирах и в разговорах.

Я - северный ваш друг и брат! Поэты - все единой крови. И сам я тоже азиат В поступках, в помыслах и слове. И потому в чужой стране Вы близки и приятны. Века всё смелют, дни пройдут, Людская речь в один язык сольётся. Историк, сочиняя труд, Над нашей рознью улыбнётся. В пропасти времён Есть изысканья и приметы… Дралися сонмища племён, Зато не ссорились поэты. Поэт поэту есть кунак. Самодержавный русский гнёт Сжимал всё лучшее за горло, Его мы кончили - и вот Свобода крылья распростёрла.

И каждый в племени своём, Своим мотивом и наречьем, Мы всяк по-своему поём, Поддавшись чувствам человечьим… Свершился дивный рок судьбы: Уже мы больше не рабы. Поэты Грузии, я ныне вспомнил вас, Приятный вечер вам, хороший, добрый час!. Здесь Пушкин в чувственном огне Слагал душой своей опальной: За грусть и жёлчь в своём лице Кипенья жёлтых рек достоин, Он, как поэт и офицер, Был пулей друга успокоен.

И Грибоедов здесь зарыт, Как наша дань персидской хмари, В подножии большой горы Он спит под плач зурны и тари. А ныне я в твою безглядь Пришёл, не ведая причины: Родной ли прах здесь обрыдать Иль подсмотреть свой час кончины! Я полон дум О них, ушедших и великих. Их исцелял гортанный шум Твоих долин и речек диких. Они бежали от врагов И от друзей сюда бежали, Чтоб только слышать звон шагов Да видеть с гор глухие дали.

И я от тех же зол и бед Бежал, навек простясь с богемой, Зане созрел во мне поэт С большой эпическою темой. Мне мил стихов российский жар. Есть Маяковский, есть и кроме, Но он, их главный штабс-маляр, Поёт о пробках в Моссельпроме. И Клюев, ладожский дьячок, Его стихи как телогрейка, Но я их вслух вчера прочёл - И в клетке сдохла канарейка.

Других уж нечего считать, Они под хладным солнцем зреют. Бумаги даже замарать И то, как надо, не умеют. Прости, Кавказ, что я о них Тебе промолвил ненароком, Ты научи мой русских стих Кизиловым струиться соком. Чтоб, воротясь опять в Москву, Я мог прекраснейшей поэмой Забыть ненужную тоску И не дружить вовек с богемой. И чтоб одно в моей стране Я мог твердить в свой час прощальный: Был пулей друга успокоен - имеется в виду Н.

Мартынов, убивший на дуэли Лермонтова. В юности они учились вместе в юнкерской школе. И Грибоедов здесь зарыт - Могила А. Грибоедова находится в Тбилиси, на горе Мтацминда. Поёт о пробках в Моссельпроме - Намёк на работу Маяковского в эти годы над стихами для торговой рекламы. Русь уходящая Мы многое ещё не сознаём, Питомцы ленинской победы, И песни новые по-старому поём, Как нас учили бабушки и деды.

Какой раскол в стране, Какая грусть в кипении весёлом! Знать, оттого так хочется и мне, Задрав штаны, бежать за комсомолом. Я уходящих в грусти не виню, Ну где же старикам за юношами гнаться? Они несжатой рожью на корню Остались догнивать и осыпаться. И я, я сам, не молодой, не старый, Для времени навозом обречён. Не потому ль кабацкий звон гитары Мне навевает сладкий сон? Гитара милая, звени, звени! Сыграй, цыганка, что-нибудь такое, Чтоб я забыл отравленные дни, Не знавшие ни ласки, ни покоя.

Советскую я власть виню, И потому я на неё в обиде, Что юность светлую мою В борьбе других я не. Я видел только бой Да вместо песен слышал канонаду.

Не потому ли с жёлтой головой Я по планете бегал до упаду? Но всё ж я счастлив. В сонме бурь Неповторимые я вынес впечатленья. Вихрь нарядил мою судьбу В золототканое цветенье. Я человек не новый! Остался в прошлом я одной ногою, Стремясь догнать стальную рать, Скольжу и падаю другою. Но есть иные люди. Те Ещё несчастней и забытей. Они, как отрубь в решете, Средь непонятных им событий.

Я знаю их и подсмотрел: Средь человечьих мирных дел, Как пруд, заплесневела кровь. Кто бросит камень в этот пруд? Они в самих себе умрут, Истлеют падью листопада. А есть другие люди, те, что верят, Что тянут в будущее робкий взгляд.

Почёсывая зад и перед, Они о новой жизни говорят. Я в памяти смотрю, О чём крестьянская судачит оголь. Чего же я ругаюсь по ночам На неудачный, горький жребий? Я тем завидую, кто жизнь провёл в бою, Кто защищал великую идею. А я, сгубивший молодость свою, Воспоминаний даже не имею. Я очутился в узком промежутке. Ведь я мог дать не то, что дал, Что мне давалось ради шутки. Я знаю, грусть не утопить в вине, Не вылечить души пустыней и отколом.

Мне вспомнилась печальная история - История об Оливере Твисте. Мы все по-разному судьбой своей оплаканы. Кто крепость знал, кому Сибирь знакома. Знать, потому теперь попы и дьяконы О здравье молятся всех членов Совнаркома. И потому крестьянин с водки штофа, Рассказывая сродникам своим, Глядит на Маркса, как на Саваофа, Пуская Ленину в глаза табачный дым.

Над старым твёрдо вставлен крепкий кол. И говорят, забыв о днях опасных: Но эту дикость, подлую и злую, Я на своём недлительном пути Не приголублю и не поцелую. У них жилища есть, у них есть хлеб, Они с молитвами и благостны и сыты. Но есть на этой горестной земле, Что всеми добрыми и злыми позабыты.

Мальчишки лет семи-восьми Снуют средь штатов без призора. Бестелыми корявыми костьми Они нам знак тяжёлого укора. Товарищи, сегодня в горе я, Проснулась боль в угасшем скандалисте. Я тоже рос, несчастный и худой, Средь жидких, тягостных рассветов. Но если б встали все мальчишки чередой, То были б тысячи прекраснейших поэтов. Не потому ль мой грустью веет стих, Глядя на их невымытые хари. Я знаю будущее… Это их… Их календарь… И вся земная слава. Не потому ль мой горький, буйный стих Для всех других - как смертная отрава.

Я только им пою, ночующим в котлах, Пою для них, кто спит порой в сортире. О, пусть они хотя б прочтут в стихах, Что есть за них обиженные в мире. Ведь каждый в мире странник - Пройдёт, зайдёт и вновь оставит дом. О всех ушедших грезит конопляник С широким месяцем над голубым прудом. Стою один среди равнины голой, А журавлей относит ветер вдаль. Я полон дум о юности весёлой, Но ничего в прошедшем мне не жаль.

Не жаль мне лет, растраченных напрасно, Не жаль души сиреневую цветь. В саду горит костёр рябины красной, Но никого не может он согреть.

Не обгорят рябиновые кисти, От желтизны не пропадёт трава, Как дерево роняет тихо листья, Так я роняю грустные слова. И если время, ветром разметая, Сгребёт их все в один ненужный ком… Скажите так… что роща золотая Отговорила милым языком. Сахарову Тот ураган прошёл. На перекличке дружбы многих. Я вновь вернулся в край осиротелый, В котором не был восемь лет. С кем мне поделиться Той грустной радостью, что я остался жив? Здесь даже мельница - бревенчатая птица С крылом единственным - стоит, глаза смежив.

Я никому здесь не знаком, А те, что помнили, давно забыли. И там, где был когда-то отчий дом, Теперь лежит зола да слой дорожной пыли.

Вокруг меня снуют И старые и молодые лица. Но некому мне шляпой поклониться, Ни в чьих глазах не нахожу приют. И в голове моей проходят роем думы: Ведь я почти для всех здесь пилигрим угрюмый Бог весть с какой далёкой стороны. Я, гражданин села, Которое лишь тем и будет знаменито, Что здесь когда-то баба родила Российского скандального пиита.

Но голос мысли сердцу говорит: Чем же ты обижен? Ведь это только новый свет горит Другого поколения у хижин. Уже ты стал немного отцветать, Другие юноши поют другие песни. Какой я стал смешной. На щёки впалые летит сухой румянец. Язык сограждан стал мне как чужой, В своей стране я словно иностранец. Воскресные сельчане У волости, как в церковь, собрались.

Жидкой позолотой Закат обрызгал серые поля. И ноги босые, как тёлки под ворота, Уткнули по канавам тополя. Хромой красноармеец с ликом сонным, В воспоминаниях морщиня лоб, Рассказывает важно о Будённом, О том, как красные отбили Перекоп. С горы идёт крестьянский комсомол, И под гармонику, наяривая рьяно, Поют агитки Бедного Демьяна, Весёлым криком оглашая дол.

Какого ж я рожна Орал в стихах, что я с народом дружен? Моя поэзия здесь больше не нужна, Да и, пожалуй, сам я тоже здесь не нужен. Чем сослужил тебе, и тем уж я доволен. Пускай меня сегодня не поют - Я пел тогда, когда был край мой болен. Как есть всё принимаю. Готов идти по выбитым следам. Отдам всю душу октябрю и маю, Но только лиры милой не отдам. Я не отдам её в чужие руки, Ни матери, ни другу, ни жене. Лишь только мне она свои вверяла звуки И песни нежные лишь только пела.

У вас иная жизнь, у вас другой напев. А я пойду один к неведомым пределам, Душой бунтующей навеки присмирев. ЛетоМосква Возвращение на родину Я посетил родимые места, Ту сельщину, Где жил мальчишкой, Где каланчой с берёзовою вышкой Взметнулась колокольня без креста.

Как много изменилось там, В их бедном неприглядном быте. Какое множество открытий За мною следовало по пятам.

Москва (Да теперь решено без возврата) - Есенин (Монгол Шуудан) слова и аккорды

Отцовский дом Не мог я распознать; Приметный клён уж под окном не машет, И на крылечке не сидит уж мать, Кормя цыплят крупитчатою кашей. Стара, должно быть, стала… Да, стара. Я с грустью озираюсь на окрестность: Какая незнакомая мне местность: Одна, как прежняя, белеется гора, Да у горы Высокий серый камень. Подгнившие кресты, Как будто в рукопашной мертвецы, Застыли с распростёртыми руками. По тропке, опершись на подожок, Идёт старик, сметая пыль с бурьяна.

Ловля судака | Форум - Курский рыболовный клуб

Укажи, дружок, Где тут живёт Есенина Татьяна? А ты ей что? Аль, может, сын пропащий? Но что, старик, с тобой? Скажи мне, Отчего ты так глядишь скорбяще? Вчера иконы выбросили с полки, На церкви комиссар снял крест. Теперь и Богу негде помолиться. И мы идём, топча межой кукольни. Я улыбаюсь пашням и лесам, А дед с тоской глядит на колокольню.

Тут разрыдаться может и корова, Глядя на этот бедный уголок. На стенке календарный Ленин. Здесь жизнь сестёр, Сестёр, а не моя, - Но всё ж готов упасть я на колени, Увидев вас, любимые края. Пришли соседи… Женщина с ребёнком. Уже никто меня не узнаёт. По-байроновски наша собачонка Меня встречала с лаем у ворот. Не тот ты стал, Не. Да уж и я, конечно, стал не прежний. Чем мать и дед грустней и безнадежней, Тем веселей сестры смеётся рот.

Конечно, мне и Ленин не икона, Я знаю мир… Люблю мою семью… Но отчего-то всё-таки с поклоном Сажусь на деревянную скамью. И мне смешно, Как шустрая девчонка Меня во всём за шиворот берёт… ………………………….

Дед - Фёдор Андреевич Титовдед поэта по матери. КукОльня кукОлина, кукОльник - кУколь, сорное растение в посевах злаковых культур. Отцвела моя белая липа, Отзвенел соловьиный рассвет. Для меня было всё тогда новым, Много в сердце теснилось чувств, А теперь даже нежное слово Горьким плодом срывается с уст.

И знакомые взору просторы Уж не так под луной хороши. Буераки… пеньки… косогоры Обпечалили русскую ширь. Нездоровое, хилое, низкое, Водянистая, серая гладь. Это всё мне родное и близкое, От чего так легко зарыдать.

Покосившаяся избёнка, Плач овцы, и вдали на ветру Машет тощим хвостом лошадёнка, Заглядевшись в неласковый пруд. Это всё, что зовём мы родиной, Это всё, отчего на ней Пьют и плачут в одно с непогодиной, Дожидаясь улыбчивых дней. Потому никому не рассыпать Эту грусть смехом ранних лет.

Блондинистый, почти белесый, В легендах ставший как туман, О Александр! Ты был повеса, Как я сегодня хулиган.

Сергей Есенин

Но эти милые забавы Не затемнили образ твой, И в бронзе выкованной славы Трясёшь ты гордой головой. А я стою, как пред причастьем, И говорю в ответ тебе: Я умер бы сейчас от счастья, Сподобленный такой судьбе. Но, обречённый на гоненье, Ещё я долго буду петь… Чтоб и моё степное пенье Сумело бронзой прозвенеть. Мне припомнилась нынче собака, Что была моей юности друг.

Нынче юность моя отшумела, Как подгнивший под окнами клён, Но припомнил я девушку в белом, Для которой был пёс почтальон. Не у всякого есть свой близкий, Но она мне как песня была, Потому что мои записки Из ошейника пса не брала. Никогда она их не читала, И мой почерк ей был незнаком, Но о чём-то подолгу мечтала У калины за жёлтым прудом. Я страдал… Я хотел ответа… Не дождался… уехал… И вот Через годы… известным поэтом Снова здесь, у родимых ворот.

Та собака давно околела, Но в ту ж масть, что с отливом в синь, С лаем ливисто ошалелым Меня встрел молодой её сын. И как же схожи! Снова выплыла боль души. С этой болью я будто моложе, И хоть снова записки пиши. Рад послушать я песню былую, Но не лай ты! Хочешь, пёс, я тебя поцелую За пробуженный в сердце май? Поцелую, прижмусь к тебе телом И, как друга, введу тебя в дом… Да, мне нравилась девушка в белом, Но теперь я люблю в голубом.

Может быть, и скоро мне в дорогу Бренные пожитки собирать. И вы, равнин пески! Перед этим сонмом уходящим Я не в силах скрыть своей тоски. Слишком я любил на этом свете Всё, что душу облекает в плоть. Мир осинам, что, раскинув ветви, Загляделись в розовую водь. Много дум я в тишине продумал, Много песен про себя сложил, И на этой на земле угрюмой Счастлив тем, что я дышал и жил. Счастлив тем, что целовал я женщин, Мял цветы, валялся на траве, И зверьё, как братьев наших меньших, Никогда не бил по голове.

Знаю я, что не цветут там чащи, Не звенит лебяжьей шеей рожь. Оттого пред сонмом уходящим Я всегда испытываю дрожь. Знаю я, что в той стране не будет Этих нив, златящихся во мгле. Оттого и дороги мне люди, Что живут со мною на земле.

ИюньМосква Письмо матери Ты жива ещё, моя старушка? Пусть струится над твоей избушкой Тот вечерний несказанный свет. Пишут мне, что ты, тая тревогу, Загрустила шибко обо мне, Что ты часто ходишь на дорогу В старомодном ветхом шушуне. И тебе в вечернем синем мраке Часто видится одно и то ж: Будто кто-то мне в кабацкой драке Саданул под сердце финский нож.

Это только тягостная бредь. Не такой уж горький я пропойца, Чтоб, тебя не видя, умереть. Я по-прежнему такой же нежный И мечтаю только лишь о том, Чтоб скорее от тоски мятежной Воротиться в низенький наш дом. Я вернусь, когда раскинет ветви По-весеннему наш белый сад. Только ты меня уж на рассвете Не буди, как восемь лет .